Что происходит с миром? - Артём Плетенчук

не слова, а эмоция: «У нас уже почти половина группы — приезжие. Родители просят своё меню, свои правила одежды. Воспитатели выкручиваются, но времени на детей меньше, конфликтов больше, бумажек — гора». В доме тепло, а на душе холодеет. Злость на политиков ползёт под рёбра. Если это полезно стране, почему его семье хуже? Где та точка, где «выгода» превращается в скрытый налог для них? И тут из телевизора опять звучит первый привычный аргумент.

«Нам нужна дешёвая рабочая сила». В заявлении чувствуется бронебойная логика: не хватает рук — берём там, где дешевле. Кажется, выигрывают все: бизнес закрывает вакансии без роста зарплат, государство получает спокойные показатели по безработице и ценам, потребитель — низкий чек на доставку, уборку, стройку, уход. Но «дешевизна» — оптический обман. Мы видим мгновенную выгоду, а не полный счёт. Дешёвый труд — это не решение, а отсрочка.

Он работает как обезболивающее: болит зуб — выпили таблетку, жить вроде можно, но кариес остаётся и растёт. Экономика, подсев на поток дешёвых работников, откладывает трудные шаги: не автоматизирует производство, не учит своих мастеров, не поднимает производительность. Проще докинуть людей, чем менять технологию. В итоге для системы формируется зависимость: каждый следующий цикл требует ещё больше дешёвых рук, чтобы удержать ту же маржу36. Дешёвый труд — это кредит под высокий процент. Сейчас хорошо — платить позже.

Часть счёта за эту «дешевизну» перекладывается на всех остальных. Медпомощь, школы для детей мигрантов, переводчики в судах, дополнительная нагрузка на муниципальные службы — это не строка в отчёте компании, это строка в бюджете. Прибыль приватизируется, издержки рассеиваются. У потребителя выходит «дёшево» в магазине — и «дорого» в налогах, очередях и деградации сервисов: граждане платят дважды, но в разных кассах. Так было и в Германии после 2015 года37: бизнес получил приток рабочей силы, а счёт за интеграцию лег на государство и налогоплательщиков — на миллиарды евро в последующие годы. Картина видна: корпоративная выгода — здесь и сейчас, общественные расходы — потом и для всех.

У дешёвого труда есть малозаметные ловушки. Пока дешёвые руки доступны, рынок не даёт сигналов к росту зарплат на «низах». Местные, видя бессмысленность усилий, уходят из профессий, где раньше нарабатывалась квалификация. Работодатель делает ставку на найм, и маршрут «ученик → мастер» исчезает. Социальный лифт ржавеет: вход проще, но рост наверх становится всё труднее. В итоге падает не только цена труда — падает гордость за труд. Это уже не экономика, а антропология38: людям перестаёт хотеться становиться мастерами. Рабочих становится много — экспертов мало.

Дешёвый труд бьёт и по солидарности. Бригада делится на «своих» и «новых»: одним — переработка без доплат, другим — «доплатим без вопросов». Любая попытка договориться о лучших условиях ломается об невидимое: всегда найдётся тот, кто согласится «и так». Возникает привычка ждать вертикального распоряжения вместо горизонтального договора. У работников — страх: «Сегодня попрошу прибавку, завтра меня уволят». Начальство намекает: «За забором — очередь». Это уже шаг к тому самому управлению через разобщение.

Производственная база проседает. Вместо того чтобы вкладывать годы в новое оборудование и обучение своих, система берёт дешёвые руки сегодня и когда потребуется. Короткий горизонт выигрывает у длинного. Через пять лет оказывается, что отрасль технологически отстала, люди выгорели, а качество упало. Зависимость становится системной: шаг в сторону автоматизации грозит скачком цен — и рецепт привычный: ещё людей. Экономия сегодня превращается в технологический налог завтра.

Становится очевидно, дёшево — не значит выгодно. Это всего лишь способ перенести цену из одной колонки в другую и сделать вид, что проблемы нет. На практике «дешёвая рабочая сила» консервирует низкую производительность и служит удобным рычагом управления: дисциплина страхом, разобщённые коллективы, спринт от зарплаты до зарплаты. На фасаде — стабильность. Внутри — износ.

Второй привычный аргумент: «нас мало, и мы стареем — привезём молодых». Спорить с ним сложно, проблема существует. Решение на бумаге показывает хорошие цифры: пенсионной системе легче, спрос живее, ВВП39 бодрее. Но костыль — не нога. Он переносит вес, не возвращая способность ходить. Где-то в кабинете чиновник показывает слайды: «Вот прогноз, если никого не привозить, а вот — если привезти триста тысяч человек в год». На графике столбики выравниваются, кривая выпрямляется. В этот момент всем в комнате становится чуть спокойнее. Графики успокаивают лучше, чем честная картина.

Экономика растянута во времени. Большинство пенсий платят «здесь и сейчас»: работающие содержат нынешних пенсионеров. Когда основание пирамиды сужается, баланс плывёт. Приток молодых налогоплательщиков на время выпрямляет столбики: соотношение работников и пенсионеров выглядит лучше, отчёты спокойнее. Но это косметика. Через 15—20 лет «молодые» сами станут получателями. Чтобы форма держалась, поток приходится постоянно наращивать. Беговая дорожка, которая ускоряется сама. Сойти нельзя: система падает.

Временные починки не исправляют глубинных причин. Да, первые поколения мигрантов рожают чаще, но через одно-два поколения их семьи тянутся к местным нормам — по тем же причинам, по которым и местные меньше рожают: дорогой город, поздний брак, мало поддержки, туманное будущее. То, что сегодня кажется «молодой кровью», завтра идёт по той же траектории. Мнения в жизни отражают тенденцию. Один родитель говорит: «Второго мы не потянем — ни жильё, ни работа не позволяют». Другой кивает: «Мы тоже пока думаем». Системный дефицит не лечится чужой молодостью.

Политики охотно мерят успех «в сумме», но у семьи внизу видна другая картина. Аренда дорожает, очереди в ближайшем садике растут. Приток людей надувает общий ВВП и спрос на жильё, розницу, транспорт — графики красивые, рынки довольны. Для общества это часто значит рост аренды, перегруженные школы и поликлиники, дороже проезд. Красиво в отчёте — тяжело в быту.

Элиты40 держатся за этот подход по причине краткосрочных выгод: он откладывает непопулярные решения. Вместо честного разговора о пенсионном возрасте, производительности, семейной поддержке, жильё и уходе за детьми включается «импорт населения». Острота спадает сегодня, кризис уезжает за пределы электорального цикла. Выигрыш сейчас — дефицит потом. Да и дефицит — не бумеранг: найдётся способ сбросить ответственность.

Третий привычный аргумент: «мы не можем остаться в стороне». Признаем: мир нестабилен. Экономически развитые страны говорят: «люди бегут от войн, мы не можем это игнорировать». Формула наполовину честна — и потому убедительна. Сострадание — базовый инстинкт. Оно удобно как щит: вопрос «сколько, как, на какие ресурсы и кто платит?» подменяется экзаменом «ты за людей или против?». Любое сомнение маркируют как бессердечие, и тёплая эмоция заменяет холодную смету.

Медиа делают своё: крупные планы лодок, детские лица, слёзы — образ сильнее цифр, его легче смотреть и репостить. Сюжет живёт как мини-сериал: «кризис → сбор пожертвований → временные меры → забвение». Гуманизм превращается в формат контента: он гарантирует клики и эфиры. В это время реальные параметры — жильё, школы, поликлиники, полиция, курсы языка, вход на рынок труда — уезжают «на потом». Эмоция работает сегодня; инфраструктура — завтра. До завтра доходят не все.

Миграционный кризис 2015-го на греческих островах41 стал учебником для этой картинки: на экранах — лодки и фольгированные одеяла; в городах — сборы, колонны волонтёров, экстренные лагеря. Через месяцы камеры уехали, а муниципалитеты остались с тихим «после»: где селить людей, как распределять детей по школам, кто оплатит врачей и переводчиков, сколько групп языка открывать и на какой срок. Эмоция — сейчас, инфраструктура — не успевает. Появляется разлом из-за несовпадения скоростей.

С помощью миграции политикам удобно обещать закрыть сразу три проблемы: залатать демографию, найти «лишние руки» для экономики и показать миру, что страна «не отвернулась» от страдающих. На первый взгляд всё сходится — но, если добавить в уравнение время: картина меняется. Мигранты через одно-два поколения попадают в те же ловушки, что и местные; производство, подсев на дешёвый труд, стагнирует и разваливается; реальная помощь часто ограничивается временными мерами и красивыми сюжетами. Возникает разрыв между графиками и жизнью. Вроде всё работает плохо, но как мы знаем, если что-то продолжается годами, то